Анатолий Фирсов - «Универсальный солдат» Васильич

В истории советского хоккея хватает великих игроков, которых легко представить через одну яркую черту. Одного прежде всего вспоминают за скорость, другого — за бросок, третьего — за характер или способность видеть площадку. С Анатолием Фирсовым подобная попытка почти неизбежно приводит к упрощению. Он слишком многое умел делать на высочайшем уровне и слишком по-разному мог играть в зависимости от того, чего требовали конкретный матч, партнеры или тренер.

Его называли Васильичем, для молодых партнеров он довольно рано стал старшим товарищем и наставником. К Фирсову вообще плохо подходит образ хоккейной звезды, существующей исключительно ради собственной статистики. Он мог забивать больше всех, создавать моменты, вести игру звена, а при необходимости получать совершенно иную роль и выполнять ее так, будто именно для нее всегда и выходил на лед.

Отсюда и второе прозвище - «Универсальный солдат», удивительно точно передающее сущность этого хоккеиста. Его универсальность заключалась не только в богатом техническом арсенале. Фирсов обладал редкой способностью принимать тренерскую идею, какой бы необычной она ни казалась и превращать ее в работающий элемент игры. Особенно ярко это проявилось рядом с Анатолием Тарасовым. Тренер постоянно экспериментировал, а Фирсов был тем исполнителем, на котором можно было проверять самые смелые задумки.

Но за этим образом дисциплинированного и почти безотказного игрока скрывался человек со своей судьбой, привязанностями и драмами. Поэтому описывать биографию Анатолия Фирсова только через олимпийские победы, чемпионаты мира и количество заброшенных шайб было бы неправильно. Гораздо интереснее понять, каким путем он пришел к своему хоккею, почему оказался настолько важен для Тарасова и как один из сильнейших советских форвардов своего поколения неожиданно остался в стороне от события, которое оказалось значимым для всего хоккейного мира.

Из послевоенного двора в большой хоккей

Анатолий Васильевич Фирсов родился 1 февраля 1941 года в Москве. Детство пришлось на время, которое само по себе требовало раннего взросления. Отец ушел на фронт и погиб, поэтому троих детей мать растила одна. Семья жила небогато и спорт для мальчишек того поколения редко начинался с хорошей формы, специально подготовленного льда и профессиональной экипировки.

Первым серьезным увлечением Фирсова стал хоккей с мячом. Он играл в детской команде московского завода «Красный богатырь». Именно бенди в послевоенные годы оставался привычной для страны разновидностью хоккея, тогда как игра с шайбой только набирала популярность.

Переход к канадскому хоккею произошел уже в подростковом возрасте. В 16 лет Фирсов оказался в московском «Спартаке» и довольно быстро дорос до взрослой команды. Здесь стало понятно, что перед тренерами не просто способный юниор. Он выделялся подвижностью, координацией, желанием работать с шайбой и стремлением постоянно придумывать что-то новое.

Однако ранний Фирсов еще совсем не напоминал физически мощного форварда, которого впоследствии увидит весь хоккейный мир. Он был худощавым, а после перехода в ЦСКА Анатолий Тарасов, даже, называл его «скелетом». Зато уже тогда проявилось качество в дальнейшем во многом определившее его карьеру: Фирсов был готов работать над собой столько, сколько требовалось.

В «Спартаке» он провел несколько сезонов. Затем наступил момент, у которого впоследствии появилось несколько объяснений. Сам хоккеист связывал переход в ЦСКА с армейской службой. В воспоминаниях современников фигурировал и бытовой вопрос: молодой Фирсов уже создал семью, нуждался в жилье, а клуб армии мог помочь с квартирой. Какой бы набор обстоятельств ни оказался решающим, но 1961 году его карьера резко изменила направление.

Он попал к Анатолию Тарасову.

Именно эта встреча стала одной из определяющих в истории не только самого игрока, но и советского хоккея 1960-х годов.

Фирсов и Тарасов: идеальный исполнитель для неугомонного тренера

Отношения Тарасова с хоккеистами редко были простыми. Он требовал огромных тренировочных объемов, придумывал непривычные упражнения, менял игровые функции и мог заставлять уже состоявшихся мастеров осваивать то, чего они прежде никогда не делали.

Фирсов оказался удивительно подходящим человеком для такой системы.

Сначала нагрузки ЦСКА казались ему чрезмерными. Но постепенно он не просто привык к ним — начал относиться к тренировочной работе почти фанатично. Современники вспоминали, что проходных занятий для Фирсова практически не существовало. Даже когда вся команда работала на пределе, он умудрялся требовать от себя еще больше. В результате худощавый новичок значительно прибавил физически, не потеряв главного — быстроты, пластики и техники.

Но особенно ценным для Тарасова было другое. Фирсов не воспринимал новую тренерскую идею как покушение на привычный стиль. Если наставник предлагал изменить функцию, попробовать необычный прием или перестроить действия звена, игрок пытался понять, как сделать это максимально эффективно.

Именно здесь лучше всего раскрывается смысл «Универсального солдата». Фирсов мог быть ярко выраженным бомбардиром, диспетчером, крайним или центральным нападающим, а в определенной тактической конструкции брать на себя огромный объем работы без шайбы. Его собственные голы при этом могли уйти на второй план.

Тарасов получал игрока, которому можно было поставить необычную задачу и рассчитывать, что тот не просто механически исполнит указание, а осмыслит его и приспособит к ситуации на льду. В этом смысле они действительно нашли друг друга: тренер, постоянно искавший новые решения и хоккеист, способный эти решения воплощать.

Сам Васильич при этом не был бездумным исполнителем. Напротив, хоккей Анатолия Фирсова строился на чрезвычайно быстром мышлении. Он успевал одновременно оценить расположение соперников, движение партнеров и свободное пространство, а затем выполнить технический прием прежде, чем защита понимала его замысел.

Так постепенно из талантливого спартаковского нападающего появился тот самый Фирсов, которого вскоре узнали далеко за пределами СССР.

«Клюшка — конек — клюшка» и бросок, которого боялись вратари

Описывая игру Фирсова, легко увлечься красивыми эпитетами, но его мастерство вполне можно разложить на конкретные элементы. Он был быстрым, великолепно управлял шайбой, обладал сильнейшим броском и при этом принимал решения на скорости.

Одним из знаменитых приемов стало движение «клюшка — конек — клюшка». Шайба переводилась с крюка на конек и снова возвращалась на клюшку, причем все происходило в движении. Прием существовал и раньше, но Фирсов довел его исполнение до такого уровня, что защита часто не успевала понять, где в следующий момент окажется шайба.

Новатором он оказался и в отношении экипировки. В эпоху, когда загнутый крюк еще не воспринимался как нечто само собой разумеющееся, Фирсов экспериментировал с формой клюшки. Тарасов поначалу относился к этому скептически, опасаясь, что новшество отрицательно скажется на броске и контроле шайбы. Практика убедила его в обратном.

А бросок Фирсова стал отдельной частью его репутации.

Вратари прекрасно знали, что при свободном замахе ситуация становится опасной не только для счета на табло. Шайба после мощного броска летела с огромной скоростью, а защитная экипировка 1960-х годов заметно уступала современной. Владислав Третьяк впоследствии вспоминал, насколько серьезно голкиперы относились к фирсовскому выстрелу.

Сохранился и показательный эпизод с вратарем «Крыльев Советов» Александром Сидельниковым: после броска Фирсова шайба попала в шлем, повредила его и рассекла голкиперу лоб.

Однако сводить мастерство форварда к мощному щелчку нельзя. Опасность заключалась именно в сочетании качеств. Соперник не мог заранее решить, чего опасаться больше: броска, обводки или передачи. Фирсов умел заставить защитника готовиться к одному действию, чтобы в последнюю секунду выбрать другое.

Не случайно Тарасов говорил о нескольких скоростях своего "универсального солдата": скорости передвижения, скорости выполнения технического приема и скорости мысли. Их сочетание и делало Фирсова настолько сложным соперником.

Васильич и его молодая тройка

К середине 1960-х Фирсов уже был звездой, но одна из самых интересных страниц его карьеры связана не с тем, как партнеры помогали ему, а с тем, как он помогал расти другим.

В ЦСКА появилась тройка Владимир Викулов — Виктор Полупанов — Анатолий Фирсов. Два молодых нападающих оказались рядом с мастером, который был старше всего на несколько лет, но по хоккейному опыту воспринимался почти ветераном.

Для них он стал «батяней» и Васильичем.

Это обращение хорошо передает положение Фирсова внутри звена. Он не просто набирал очки рядом с молодыми партнерами, а помогал им осваиваться в большом хоккее. Ему приходилось чувствовать их сильные стороны, где-то страховать, где-то создавать пространство, а где-то самому завершать атаку.

Тройка получилась чрезвычайно опасной. Но особенно показательна способность Фирсова сохранять высокий уровень и с другими партнерами. Для многих больших форвардов подходящее сочетание становится едва ли не обязательным условием результативности. Фирсов был менее зависим от конкретной комбинации. Его понимание игры позволяло достаточно быстро приспосабливаться к хоккеистам другого типа.

Именно поэтому определение «универсальный» применительно к нему выходит далеко за рамки умения играть на нескольких позициях. Он адаптировался не только к позиции — он адаптировался к самой структуре игры.

В ЦСКА это качество принесло впечатляющий результат. Фирсов девять раз становился чемпионом СССР, трижды признавался лучшим хоккеистом страны, а его результативность для своего времени была выдающейся. В чемпионатах СССР он провел 474 матча и забросил 346 шайб.

Но главным испытательным полигоном для лучших советских хоккеистов тех лет оставалась сборная.

Сборная СССР и один из лучших форвардов своего времени

В национальной команде Фирсов оказался в период ее практически непрерывного движения к золоту. С 1964 года он восемь раз подряд становился чемпионом мира. Трижды его признавали лучшим нападающим мирового первенства, неоднократно становился лучшим бомбардиром и снайпером турниров.

Первая олимпийская победа пришла в Инсбруке в 1964 году. Через четыре года в Гренобле Фирсов уже был одной из главных звезд. В семи матчах он забросил 12 шайб и добавил четыре результативные передачи. Сборная СССР снова выиграла золото, а форвард вошел в символическую сборную Олимпиады.

Отдельное место занимает чемпионат мира 1967 года. В семи матчах Фирсов набрал 22 очка — 11 шайб и 11 передач. В решающей игре с канадцами произошел один из самых необычных эпизодов его международной карьеры.

Отправленная им в сторону ворот шайба после изменения траектории перелетела голкипера Сета Мартина и оказалась в сетке. Эффектный бросок, которого все ожидали от Фирсова, на этот раз уступил место почти невероятному «парашюту».

Его ценность для сборной, однако, лучше всего показывает не отдельный гол и даже не статистика.

К Олимпиаде 1972 года в Саппоро рядом с Фирсовым находились Владимир Викулов и уже стремительно превращавшийся в новую суперзвезду Валерий Харламов. Тарасов придумал для Васильича необычную функцию. Один из сильнейших бомбардиров мирового хоккея должен был пожертвовать частью собственной атакующей свободы и фактически выполнять роль хоккейного «хавбека»: обеспечивать баланс звена, помогать партнерам впереди и значительно больше работать в обороне.

Для игрока, привыкшего собирать индивидуальные награды и много забивать, такая перестройка могла оказаться болезненной. Но именно здесь Фирсов снова показал свою универсальность.

Харламов на той Олимпиаде забросил девять шайб, Викулов — пять, Фирсов — всего две. Если смотреть исключительно на голы, может показаться, что ветеран начал сдавать позиции. В действительности он выполнял другую работу.

И это, пожалуй, один из лучших эпизодов для объяснения прозвища «Универсальный солдат». Человек, способный стать главным снайпером турнира, ради команды превращался в игрока совершенно иной специализации и не пытался доказать окружающим собственную значимость количеством голов.

В Саппоро он получил третье олимпийское золото. На трех победных Олимпиадах Фирсов провел 20 матчей и забросил ровно 20 шайб.

Казалось, впереди его ждет событие, для которого такой хоккеист был создан почти идеально: первая серия матчей сборной СССР против канадских профессионалов.

Но в Суперсерии 1972 года Анатолий Фирсов так и не выступил.

Почему Фирсов не сыграл в Суперсерии-1972

Отсутствие Фирсова в матчах против канадцев остается одной из самых обсуждаемых страниц его карьеры. И здесь важно не сводить историю к удобной версии о единственной причине. После Олимпиады в Саппоро сборную покинули Аркадий Чернышев и Анатолий Тарасов. Команду приняли Всеволод Бобров и Борис Кулагин, а вместе со сменой тренеров началась перестройка состава.

Фирсов был слишком тесно связан с Тарасовым — и в игровом, и в человеческом смысле. Он не скрывал огромного уважения к своему наставнику, считая, что именно тот позволил ему полностью раскрыться. Новый тренерский штаб оказался в непростой ситуации: рядом оставался авторитетнейший хоккеист, привыкший работать в совершенно другой системе.

Сначала Фирсов не попал на чемпионат мира 1972 года. Вместе с ним вне команды оказался многолетний лидер обороны сборной Виталий Давыдов. Затем возник вопрос о подготовке к Суперсерии. В различных воспоминаниях причины окончательного отказа от Фирсова объяснялись по-разному: состоянием здоровья, травмой колена, отношениями с новым руководством команды и нежеланием тренеров сохранять слишком сильное влияние прежней системы.

Сам Фирсов воспринимал случившееся крайне болезненно. Он считал, что способен играть и заслуживает места в сборной. Некоторые его бывшие партнеры позднее придерживались той же точки зрения. В частности, Виктор Кузькин и Владислав Третьяк полагали, что форвард еще находился на уровне, позволявшем встретиться с канадцами.

Поэтому утверждать, что существовала одна бесспорная причина его отсутствия, было бы неправильно. Спортивные и личные обстоятельства здесь слишком тесно переплелись. Сам Фирсов видел в случившемся несправедливость, тогда как у другой стороны было свое объяснение кадрового решения.

Особенно обидным этот эпизод выглядит именно с точки зрения стиля Васильича. В сентябре 1972 года советская сборная столкнулась с хоккеем, где требовались быстрота мышления, физическая готовность, способность действовать под жестким давлением и мгновенно менять манеру игры. Все это Фирсов умел.

Канадская публика так и не получила возможности увидеть его против Фила Эспозито и других звезд НХЛ. А сам хоккеист лишился шанса проверить собственную универсальность, возможно, в самом интересном противостоянии своей эпохи.

Уйти, когда еще можешь забивать

События 1972 года стали для Фирсова рубежом. Речь не шла о ветеране, который уже не успевал за молодыми и держался в составе исключительно благодаря прежним заслугам. В сезоне 1972/73 он провел за ЦСКА 33 матча, забросил 25 шайб и сделал восемь результативных передач. Для игрока, готовившегося закончить карьеру, показатели более чем убедительные.

Но хоккей Фирсова невозможно отделить от Тарасова. Их союз продолжался больше десяти лет и нападающий настолько верил тренеру, что практически не представлял для себя другого пути. Когда эпоха Тарасова в ЦСКА подходила к концу, Фирсов тоже не увидел перспективы продолжения.

Получился парадокс. «Универсальный солдат», годами приспосабливавшийся к самым разным требованиям своего наставника, оказался не готов приспосабливаться уже к другому наставнику. Здесь, впрочем, нет настоящего противоречия. Он принимал эксперименты Тарасова именно потому, что безоговорочно доверял человеку, который помог ему стать великим хоккеистом.

В 1973 году игровая карьера фактически завершилась. Фирсову было всего 32 года.

Еще необычнее выглядит последующая история с Северной Америкой. В 1974 году он приехал за океан уже в другом качестве, сопровождая молодую армейскую команду. Представители клубов НХЛ проявили к советской звезде серьезный интерес. В воспоминаниях самого Фирсова фигурировали «Монреаль», «Бостон» и «Ванкувер».

Он хотел попробовать себя в профессиональном североамериканском хоккее. Причем речь, по его словам, не шла о тайном побеге из СССР. Фирсов предлагал действовать официально и советовал заинтересованным клубам обращаться к советскому спортивному руководству.

Для середины 1970-х сама эта идея оказалась слишком смелой.

После возвращения разговор о возможном отъезде имел неприятные последствия. Фирсов рассказывал, как его вызвали на Старую площадь и недвусмысленно дали понять, что продолжения у этой истории не будет. На некоторое время возникли и проблемы с зарубежными поездками.

Можно только предполагать, как выглядел бы Фирсов в НХЛ. Но интерес североамериканцев важен сам по себе. За океаном его ценили не из-за советских регалий. Там видели хоккейные качества, которые могли работать и в совершенно другой системе: скорость, мощный бросок, технику, игровое мышление и умение выдерживать силовое давление.

Спустя десятилетия его имя продолжало появляться в подобных дискуссиях. The Hockey News, составляя к 40-летию Суперсерии список выдающихся советских хоккеистов, никогда не выступавших в НХЛ, поставил Фирсова на первое место.

Не только великий бомбардир

Если перечислить главные спортивные достижения Фирсова подряд, получится внушительный, но довольно безжизненный перечень. Гораздо важнее то, что стояло за этими цифрами.

Васильич был трехкратным олимпийским чемпионом, 8 раз подряд выигрывал чемпионат мира, девять раз становился чемпионом СССР с ЦСКА. Его неоднократно признавали лучшим нападающим крупнейших международных турниров и трижды — лучшим хоккеистом СССР.

Но Фирсов интересен не количеством золотых медалей.

Он оказался одним из тех игроков, которые расширяли представление о возможностях нападающего. Экспериментировал с клюшкой, совершенствовал технические приемы, умел одинаково убедительно завершить атаку и организовать ее. Он мог доминировать сам, а мог изменить свою игру ради двух партнеров по звену.

Физическая готовность тоже стала частью его универсальности. Фирсов выходил на лед в состояниях, при которых сегодня спортсмена, скорее всего, просто не допустили бы к матчу. На чемпионате мира 1965 года он играл после тяжелого воспаления легких, в Гренобле-1968 — со сломанным ребром, а на Олимпиаде в Саппоро — с серьезными проблемами с желудком.

Романтизировать подобное отношение к здоровью не стоит. Но для понимания характера Васильича эти эпизоды показательны. Возможность не выйти на лед он рассматривал едва ли не как крайнюю меру.

Такой же была его тренировка. Фирсов работал не потому, что за ним наблюдал Тарасов. Он продолжал выкладываться даже тогда, когда дополнительное усилие, казалось, уже ничего не могло изменить. Для молодого Харламова старший партнер стал одним из примеров отношения к профессии.

В этом и заключалась еще одна сторона «Универсального солдата»: талант у Фирсова был огромный, но он никогда не относился к нему как к достаточному условию превосходства.

После большого хоккея

Расставание с игровой карьерой не означало расставания со льдом. Фирсов работал в ЦСКА, занимался юношеской сборной СССР, тренировал польскую «Легию». Однако столь же большой тренерской карьеры, какой была игровая, не получилось.

В дальнейшем его жизнь несколько раз резко меняла направление. Он занимался детским и молодежным спортом, участвовал в развитии «Золотой шайбы», а в конце 1980-х оказался даже в политике. Фирсова избрали народным депутатом СССР.

Для профессиональной политики он, вероятно, был человеком слишком прямым. Привычка относиться к словам и обязательствам буквально хорошо работала в спорте, но гораздо хуже соответствовала миру политических компромиссов. Постепенно этот этап закончился.

Были и другие попытки найти себя вне привычного хоккейного пространства. Некоторое время Фирсов жил за границей, занимался различными делами, позднее снова стал появляться на льду в ветеранских матчах. Но по-настоящему естественной средой для него все равно оставался хоккей.

Контраст с 1960-ми был слишком велик. Когда-то его знала вся страна, Тарасов строил вокруг него тактические конструкции, а зарубежные специалисты считали одним из сильнейших форвардов мира. После окончания карьеры такой интенсивности жизни уже не было.

При этом для тех, кто общался с ним лично, Анатолий Фирсов оставался прежде всего Васильичем — человеком открытым, дисциплинированным и очень привязанным к семье.

Надежда длиною в жизнь

С будущей женой Надеждой Фирсов познакомился еще совсем молодым. Ему было около шестнадцати лет. Через несколько лет они поженились и этот брак прошел практически через всю взрослую жизнь хоккеиста.

Надежда не просто наблюдала за карьерой мужа со стороны. Она ходила на матчи, переживала за команду, была хорошо знакома с хоккейной жизнью. В семье родился сын Анатолий.

Сам Фирсов считал семью одной из причин своей спортивной дисциплины. Пока вокруг известных спортсменов всегда существовали компании, застолья и многочисленные соблазны, его тянуло домой. Стабильность, которую давала семья, соответствовала его характеру не меньше, чем жесткий тренировочный режим.

Они прожили вместе около сорока лет.

Весной 2000 года Надежды не стало. Она умерла после тяжелой болезни. Для Фирсова эта потеря оказалась ударом, с которым он фактически не смог справиться.

Он постоянно ездил на Старосходненское кладбище в Химках к могиле жены. Даже проблемы с сердцем не заставили его отказаться от этих поездок. Первый инфаркт удалось пережить, но прежней жизни уже не было.

Еще 1 июня 2000 года Фирсов выходил на лед. Это был его последний матч.

24 июля 2000 года Анатолий Васильевич умер. Ему было 59 лет.

Если отвечать на часто возникающий вопрос, какова причина смерти Анатолия Фирсова, непосредственной причиной стал сердечный приступ. Смерть жены и тяжелейшие переживания предшествовали резкому ухудшению его состояния. Между уходом Надежды и смертью самого Фирсова прошло немногим больше трех месяцев.

Вопрос, где похоронен Анатолий Фирсов, тоже непосредственно связан с этой семейной историей. Его могила находится на Старосходненском кладбище в Химках. Фирсова похоронили рядом с Надеждой — женщиной, ставшей ему верной супругой.

Почему «Универсальный солдат» остался Васильичем

Хоккей сильно изменился со времен Фирсова. Другими стали скорости, экипировка, подготовка игроков и сама тактика. Но великих спортсменов отличает способность не растворяться вместе со своей эпохой.

Фирсова можно представить и в современном хоккее. Не потому, что игрок из 1960-х без всякой адаптации вышел бы сегодня на площадку, а потому, что его главные качества не устарели: быстрота принятия решений, техника на высокой скорости, сильный бросок, понимание пространства, работоспособность и способность менять собственную роль ради команды.

Тарасов мог сделать из лучшего бомбардира помощника молодых партнеров — Фирсов принимал задачу. Мог потребовать огромного объема работы без шайбы — Васильич выполнял и его. Мог предложить технический или тактический эксперимент — игрок не отмахивался от непривычного, а пытался довести новое до совершенства. Именно поэтому история их отношений важнее обычного рассказа о великом тренере и великом форварде.

При этом он не превращался в безликого исполнителя. Напротив, хоккей Фирсова был очень индивидуальным. Его узнавали по обводке, замаху, мощнейшему броску, манере двигаться и находить неожиданное продолжение атаки. Парадоксальным образом дисциплина Тарасова не уничтожила творческую свободу Фирсова, а дала ей форму.

Наверное, поэтому рядом с громким определением «Универсальный солдат» так хорошо уживается простое «Васильич».

Первое говорит о хоккеисте, способном приспособиться практически к любой задаче. Второе — о человеке, что будучи молодым стал старшим для партнеров и следующее поколение советских звезд воспринимало его как мастера, у которого стоило учиться.

Анатолий Фирсов принадлежал к поколению, сделавшему советский хоккей сильнейшим в мире. Но его место в этой истории определяется не только тремя олимпийскими золотыми медалями и многочисленными победами на чемпионатах мира. Он помогал менять саму игру.

И если искать короткое объяснение, почему спустя десятилетия Фирсова продолжают ставить рядом с величайшими советскими форвардами, оно будет довольно простым. Он умел в хоккее слишком многое, чтобы его можно было описать одним игровым амплуа. Васильич был нужен команде в любой роли — и почти каждую из них умел сделать своей.